Быстрое решение бытовых задач

Большая морская 31

Большая морская 31  Проходя по Большой Морской улице, обра­тите внимание на дом 31. Приглядитесь вни­мательнее, и вы заметите, что средняя его часть словно заключена в рамку позднейших насло­ений. Если мысленно удалить два верхних этажа и боковые пристройки, то перед нами предстанет небольшой одноэтажный домик, в девять окон по фасаду, на высоких подвалах, или, как го­ворили в старину, «на погребах». Впрочем, нет особой надобности напрягать свою фантазию, поскольку в коллекции Берхгольца имеется изо­бражение этого дома в том виде, в каком он был 250 лет тому назад.
Б. Морская 31
  Конечно, за эти годы фасад его заметно изменился: исчезло высокое крыльцо, увеличи­лись оконные проемы, окна утратили барочные наличники, вместо рустованных лопаток появи­лись пилястры и т. д. И все же сохранились основные архитектурные членения, поэтому на­ружный облик здания остался узнаваемым. Цен­ность его состоит в том, что это едва ли не единственный уцелевший образец послепожарной застройки бывших морских слобод конца 1730-х — начала 1740-х. Напомню, что опустошительные пожары 1736 и 1737 годов уничтожили почти все дома в центральных кварталах между Адмиралтей­ством и Мойкой, в связи с чем была образована Комиссия о Санкт-Петербургском строении во Главе с П. М. Еропкиным. В ее задачи входили проектирование и планировка будущих кварта­ной, и в частности составление типовых проек­тов жилых зданий. Активное участие в деятельности комиссии принимал М. Г. Земцов, разработавший проект одноэтажного жилого строения на погребах, имевший различные ва­рианты: в семь и девять окон по фасаду, с  мезонином или без него. Во всех домах этой группы выделялся центр с тремя, реже с пятью окнами. Введение мезонина, наличие или от­сутствие крыльца, разное количество окон вно­сили индивидуальные черты в архитектуру каж­дого из них. Наибольшее распространение такие типовые, или, как тогда говорили, «образцовые», дома получили в центральной части города, в районе Мойки, Морских улиц, Невской перспективы.  
  При отведении Комиссией участка владелец должен был представить на ее утверждение план дома и фасад, после чего обязывался: «...на том месте оное наличное каменное строение строить со всякою крепостью и предосторожностью и по­греба зделать со сводами и у тех погребов глав­ные наружные двери железные и у палат рундуки и лестницы каменные и то строение закладывать   и производить под присмотром и показанием... архитектора Земцова, а сверх тех апробованных плана и фасада лишнего строения и на дворе служеб... не строить под опасением штрафа». Все эти меры призваны были не только обес­печивать пожарную безопасность, но и соблюсти «регулярство» нового здания. Одним из застройщиков Большой Морской улицы был некий купец Петерсон, который и возвел дом с высоким крыльцом в центре и каменными воротами по бокам. Позднее на месте ворот выросли два флигеля: сначала левый, потом правый. Левый флигель в 1858 году был перестроен в неоренессансном стиле, правый появился лишь в 1872 году, тогда же по проекту А. Р. Гешвенда соорудили пристройку с остекленным балконом на чугунных опорах, призванную почемуто «сопкой». 
  Сам же дом вначале надстроили одним эта­жом (к сожалению, время надстройки неизве­стно), а затем, в 1852 году, тогдашний владелец князь Д. А. Лобанов-Ростовский перестроил его по проекту академика архитектуры Л. Вендрамини. Перестройке подверглись в основном внутренние помещения, что же касается фасада, то здесь изменения оказались незначительными: три средних окна были «утоплены» в неглубоких полуциркульных нишах, получивших пилястровое обрамление.
Б. Морская улица, 31  Таким мы видим дом 31 на фотографии, помещенной в 6-м номере журнала «Столица и усадьба» за 1914 год. В советское время его надстроили еще одним этажом, и он был слит с обеими пристройками в одно здание. Таким мы видим его сейчас. А теперь перенесемся в «блестящий век Екатерины».
  В 1785 году на маскараде, устроенном По­темкиным в честь государыни в Аничковом дворце, петербургский высший свет впервые увидел шестнадцатилетнюю красавицу — дочь князя Ф. С. Барятинского Екатерину. Императ­рица удостоила девушку своим вниманием, возможно чтобы доставить удовольствие ее отцу — одному из своих   главных сподвижников во вре­мя дворцового переворота 1762 года.   Е. Ф. Долгорукая
Княгиня Е. Ф. Долгорукая  Вслед за нею все собравшиеся принялись расхваливать красоту и грацию юной княжны. Она и впрямь была хороша; французская художница Виже- Лебрен, написавшая позднее портрет Екатерины Федоровны в костюме сивиллы, так описывает ее внешность: «Красота ее меня поразила: черты лица были строго классические, с примесью чего-то еврейского, особенно в профиль; длин­ные темно-каштановые волосы падали на плечи; талия была удивительная, и во всем облике было столько же благородства, сколько и гра­ции». Но особенно поражены были ее прелестью двое мужчин: князь Василий Васильевич Долгорукий и сам хозяин — светлейший князь Потемкин. За первого она спустя несколько месяцев вышла замуж, а второй... впрочем, не будем забегать вперед. После свадьбы молодая чета Долгоруких поселилась в уже известном нам доме на Большой Морской 31, купленном князем в 1782 году у золотых дел мастера Делакруа. Вскоре начинается  русско- турецкая война, и князь Василий отправ­ляется в действующую армию. Он участвует во взятии Очакова, за что награждается орденом Св. Георгия 2-й степени. Жена последовала за ним и провела зиму 1790 года в военном лагере близ Бендер. Здесь вновь произошла ее встреча с Потемкиным, командовавшим русскими войсками. 
  Один из очевидцев вспоминает: «Его светлость большие тогда делал угождения княгине Е. Ф. Долгору­кой. Между прочими увеселениями сделана бы­ла землянка противу Бендер, за Днестром. Внут­ренность сей землянки поддерживаема была не­сколькими колоннами и убрана бархатными диванами и всем тем, что только роскошь может выдумать». Здесь фельдмаршал задавал бле­стящие пиры, на которых присутствовала и Ека­терина Федоровна в обществе еще нескольких придворных красавиц. Малейшие ее прихоти исполнялись словно по волшебству; курьеры скакали в Париж за бальными туфельками для нее. Стараясь всеми способами снискать ее благосклонность, Потемкин даже, как уверяют современники, ускорил штурм Измаила, чтобы представить ей зрелище атаки на крепость.
  Вернувшись в 1791 году в Петербург, Е. Ф. Долгорукая заняла первое место среди красавиц екатерининского двора. Соединяя с красотой ум, веселость и обворожительную любезность, она была окружена толпой поклонников, среди которых выделялся австрийский посол граф Кобенцель, отличавшийся пристрастием к люби­тельским спектаклям. Разыгрывались они и в доме на Большой Морской, причем главные роли весьма успешно и с большим талантом испол­нялись самой хозяйкой и графом. Между тем Потемкин, обеспокоенный усиливающимся влиянием Платона Зубова, остав­ляет армию и в том же 1791 году прибывает в столицу. Безмятежная жизнь семейства Долгоруких закончилась со вступлением на престол Павла I. Император немедленно подвергает опале князя Федора Сергеевича Барятинского — одного из убийц Петра III. На просьбу Екатерины Федоровны помиловать отца Павел с гневом отве­чает: «У меня тоже был отец, сударыня!» А в августе 1799 года опала постигает и ее мужа. Ему приказано было в двадцать четыре часа выехать из Петербурга в свое подмосковное имение с запрещением въезда в обе столицы. Спустя несколько месяцев супруги получают разрешение выехать за границу.
            А.Л. Нарышкин
А.Л. Нарышкин   В 1801 году дом князя Долгорукого приоб­ретает обер- камергер Александр Львович На­рышкин. О его отце, Льве Александровиче, Ека­терина II писала, что никто не заставлял ее так смеяться, как Нарышкин, обладавший за­мечательным комическим талантом и шутов­скими наклонностями. Сын унаследовал от отца находчивость, блестящее остроумие и пристра­стие к колким шуткам и каламбурам. В течение семнадцати лет, с 1799 по 1816 год, он исполнял должность директора Импе­раторских театров, которые за это время до­стигли значительных успехов. Однако оценка его деятельности довольно противоречива. С одной стороны, Нарышкин сделал немало по­лезного для наведения порядка в театрах, установив, в частности, строгое наблюдение за тишиной во время спектаклей и запретив до­пуск на сцену посторонних лиц. В наши дни это кажется чем-то естественным и само со­бой разумеющимся, но так было отнюдь не всегда.  Вместе с тем Александр Львович далеко не всегда был справедлив и беспристрастен к своим подчиненным и частенько использовал теат­ральную труппу для собственных домашних уве­селений. А повеселиться он любил: на даче и в городе стол гостеприимного вельможи был открыт для всех, званых и незваных; его обеды и праздники гремели в Петербурге. У него в доме на Большой Морской 31, который прозвали «новыми Афинами», собирались все лучшие умы и таланты того времени. Немудрено, что при таком образе жизни На­рышкину постоянно не хватало денег, и он был в вечных и неоплатных долгах.
  Алексей Яковлевич 
Лобанов-Ростовский
Князь Алексей Яковлевич Лобанов-Ростовский
  В 1820 году А. Л. Нарышкин продает дом на Большой Морской 31 своему родственнику, князю Алексею Яковлевичу Лобанову- Ростовскому, только что женившемуся на княжне Софье Пет­ровне Лопухиной, единокровной сестре уже зна­комой нам Анны Петровны. По поводу этого  брака А. И. Тургенев писал П. А. Вяземскому 13 августа 1819 года: «Княжна Лопухина нако­нец сдалась и выходит за князя Алексея Лоба­нова-Ростовского. Многие повесили голову, то есть головы». Очевидно, у княжны существовали сомнения относительно претендента на ее руку; князь А. Я. Лобанов- Ростовский был известен в Пе­тербурге как своей красивой, представительной наружностью, так и крайней вспыльчивостью и жестокостью. Впоследствии молва напрямую об­винит его в гибели двадцатилетнего сына Петра, студента университета, покончившего с собой из- за суровости отца, что сильно потрясло об­щество. Тем не менее Алексей Яковлевич поль­зовался неизменной благосклонностью импера­тора Николая I, сделавшего его в 1833 году своим генерал- адъютантом и поверявшего ему такие специфические миссии, как, например, усмирение крестьянского бунта в Симбирской губернии в 1836 году, когда мужики отказались поставлять лес для нужд флота. Исполнял он и многочисленные дипломатические поручения. Одно время князем А. Я. Лобановым- Ростовским не на шутку увлекалась младшая дочь Олениных Анна, предпочтя его влюбленному в нее Пушкину. Хотя любовь поэта и не встретила в данном случае взаимности, бесплод­ной ее не назовешь: именно ей мы обязаны появлением целого цикла лирических стихотво­рений. Среди них «Посвящение» к поэме «Полтава», «Ее глаза», «Ты и вы», «Не пой, краса­вица, при мне...» и наконец — «Я вас любил».
                                                       Александр Яковлевич 
                                                                                     Лобанов Ростовский
Александр Яковлевич Лобанов Ростовский  В 1830-х годах в доме на Большой Морской 31 поселился брат Алексея Яковлевича, Александр возвратившийся   из   Парижа.   По характеру  братья мало походили друг на друга; открытый, доброжелательный Александр Яковлевич поль­зовался всеобщей любовью и имел широкий круг знакомств. Был он знаком и с Пушкиным. 27 сентября 1822 года поэт писал Н. И. Гнедичу из Кишинева: «Князь Александр Лобанов пред­лагает мне напечатать мои мелочи в Париже». Издание это по разным причинам не было осу­ществлено. Александр Яковлевич прославился своими замечательными коллекциями. Поначалу он со­бирал все, имевшее отношение к русской княжне Анне Ярославне, супруге французского короля Генриха I; позднее заинтересовался личностью Марии Стюарт и собрал богатейшую коллекцию книг на разных языках, посвященных трагиче­ской судьбе королевы. Князь состоял членом Французского обще­ства библиофилов и Русского географического общества. Естественно, коллекционирование требовало весьма значительных средств, и они у него имелись: он был женат на одной из богатейших женщин России — Клеопатре Иль­иничне Безбородко, племяннице и наследнице канцлера. Впрочем, супруги довольно скоро рас­стались: жена не могла простить мужу его мо­товства, хотя сама страдала тем же пороком.  И еще об одном увлечении князя, сделавшем его имя известным в России: будучи страстным яхтсменом и владельцем нескольких яхт, он способствовал развитию этого вида спорта у себя на родине.
Императорский морской яхт клуб  В 1846 году по его инициативе в доме на Большой Морской 31 открывается Им­ператорский Российский яхт- клуб, которому суждено было просуществовать в этом здании до самой Октябрьской революции. Попасть в чле­ны яхт-клуба (некоторое представление о его интерьерах дает фотография 1914 года) счита­лось большой честью даже для великих князей. 
   Свою любовь к морским путешествиям Алек­сандр Яковлевич передал племяннику Николаю Алексеевичу, последнему владельцу дома из се­мейства Лобановых-Ростовских. Судьба его трудна и драматична. Очень умный, начитан­ный, любознательный, одаренный талантом к рисованию, в молодости Николай служил в лейб-гвардии гусарском полку. Служба его, од­нако, продолжалась недолго: повинуясь собст­венному влечению или влиянию дяди, он по­ступает на флот и вскоре становится адъютан­том великого князя Константина Николаевича.  Имея большое состояние, Николай Алексе­евич приобретает собственную яхту, на которой совершает несколько дальних плаваний, в том числе в Америку. По возвращении в Россию с ним случилось страшное несчастье: из-за старой травмы позвоночника он перестал владеть но­гами. Это было следствием частых падений с лошади в бытность его лейб- гусаром, когда он, рискуя жизнью, выделывал самые невероятные наезднические трюки... Началось длительное и почти бесплодное лечение с применением самых мучительных средств, вроде прижигания раскаленным желе­зом. Не оставлял князь и занятий живописью. Менее чем за год до смерти, уже около тридцати лет прикованный к постели, он сумел на­писать Христа во весь рост для заалтарного витража церкви в Ментоне, где он находился и то время на излечении. При этом его работа оказалась настолько превосходной, что никто из французских художников в Ницце не мог ее превзойти. В 1882 году Николай Алексеевич продал дом английскому подданному Н. Белею, а у того, в свою очередь, его приобрел в 1902 году Императорский Морской яхт-клуб за 730 тысяч рублей. 
    Дом на Большой Морской 31 лишь маленькая частица в мозаике старинных кварталов былого столичного города Санкт-Петербурга. Она из­рядно поблекла, потускнела, эта некогда дра­гоценная мозаика. От нас зависит, засияет ли она прежним блеском.

Теги материала:

дома и люди